"Как?! Этого не может быть! Что делать?" - я все не унимался в попытках сказать хоть что-то, но все было тщетно.
Я чувствовал, как меня начинает бить дрожь, ведь ничего не предвещало такого исхода, утром я даже чувствовал себя прекрасно. Кто-то всучил мне стаканчик с горячей водой, чуть ли ни силой пытаясь в меня его опрокинуть, потом принесли какой-то аэрозоль от ангины, потом были еще какие-то препараты, которые только нашлись в аптечках и наших запасливых дам. Меня все пытались усиленно привести в рабочее состояние, хотя и отправили уже Мервана облачаться в камзол Сальери. Но все попытки провалились, голос так и не вернулся, а во мне в итоге что-то тяжелое ухнуло вниз, когда на сцену вышел Рим. Нет, я совершенно не был против него или его игры. Просто именно тогда появилось осознание безысходности и полного непонимания что произошло, а точнее почему. Меня больше всего волновал именно этот вопрос - почему?
Я бы еще долго стоял и смотрел на сцену, вцепившись в конец занавеса, в попытках унять дрожь в руках, если бы Дов ни отправил меня в гримерку, отмываться от грима и переодеваться, чтобы поехать домой, а утром отправиться к врачу. Послушно я вернулся в нашу каморку, и тяжело вздохнув, принялся смывать косметику.
"Допрыгался..." - я в зеркале видел движение своих губ, но совершенно не слышал голоса.
Переодевшись в свою обычную одежду, я грузно опустился на диванчик в дальнем углу комнаты. Полный провал. Иначе не выразишься. И почему это должно было произойти именно сегодня? Почему именно в середине выступления? И что делать?.. Мысль "а что если голос не вернется?" я отогнал сразу, об этом думать и не хотелось совершенно. От такой мысли впору сразу идти вешаться, а это еще успеется...

Хотелось выть от бессилия и безысходности, но даже если бы я попытался, то ничего не вышло бы. Наконец, закончив себя жалеть, я поднялся, чтобы взять свою гитару и пойти домой, все равно толку от меня здесь нет, но дверь с ударом отворилась, от чего я подпрыгнул на месте, явив странно обеспокоенного Микеля, который тут же бросился меня обнимать и утешать.
"Что ты здесь делаешь?!"
Я по привычке выпалил панический вопрос, но, освободившись от объятий итальянца, принялся шарить по карманам чехла гитары в поисках блокнота с ручкой, которые всегда там валялись, чтобы записать вдруг появившуюся мелодию и пару строк. Благо моей забывчивости хватило не выложить их и я смог быстро начеркать вопрос на бумаге и вручить Локонте. Это был совершенно не удобный способ общаться, но, похоже, теперь ничего уже не поделаешь. Поэтому не дожидаясь ответа, я вернул себе блокнот и начертал еще пару вопросов, которые назрели у меня почти сразу же.
"Ты с ума сошел? Как же выступление? И как ты будешь разбираться с Довом?"
Вырвав листок, я протянул его Мике, и продолжил писать, причитая про себя как же это долго и совершенно непривычно.
"Я в полном порядке, не беспокойся. Схожу к врачу, он посоветует что-нибудь"
Отдавая ему второй листок, на моем лице появилась легкая улыбка, а в голове мелькнула мысль, что может все-таки это и не так плохо, ведь я увидел, что человек, который мне нравится, беспокоится за меня, а это безумно приятно.

От такого уверенного заявления, что поживут со мной пока ни появится голос, у меня даже коленки подкосились, но я устоял на ногах. Ладно, мне достаточно было увидеть, что я не так безразличен ему, как казалось на первый взгляд, я был уже этому рад. Но жить с ним под одной крышей?! Боюсь, на это моей выдержки не хватит.
"Азбуки Морзе я не знаю, но в любом случае справиться смогу сам! Глухонемые же люди как-то справляются! И я справлюсь!"
Пока я отходил от шока, а точнее нового испуга, так любезно предоставленного мне современным гением, и старательно выводил на бумаге предложения, Мик почти переоделся, но я все равно не отчаивался настоять на своем. Но его воодушевленности такой идеей явно не было границ, поэтому в конечном итоге мне все равно пришлось плестись за ним, ждать, пока он поймает такси...хотя надо признать, было бы сложно сейчас объяснить водителю куда ему ехать, а с этими записочками убиться проще, чем что-то донести. Обрадовало то, что Микель очень быстро сориентировался, даже не возникло проблем с тем, что у меня непонятный почерк.
По дороге домой, я размышлял, если все-таки не сдержусь и полезу с поцелуями, то может удастся все списать на болезнь или шоковое и обреченное состояние от потери голоса? Очень бы не хотелось потерять его доверие и тем более, что он мне так бескорыстно помогает.

Ми размышления по поводу отговорок стремительно набирали темпы, особенно после того, как этот златокудрый ангел современности взял меня за руку. Я не сопротивлялся, прекрасно понимая, что это только забота и проявление сочувствия, но я боялся даже шелохнуться, чтобы он не расценил это как мой протест. Всю дорогу до дома он пытался меня заболтать, могу поспорить, что это бы у него вышло прекрасно будь у меня хотя бы возможность издавать звуки, так что выходило не очень, хотя и за это я был безмерно благодарен. На тему врача я только покачал головой в знаке согласия, деваться то мне было некуда.
Но вот когда Микеланжело вновь защебетал и принялся хозяйничать на моей кухне я не выдержал. Подойдя к нему и взяв его руки в свои, все движения свои я проделывал медленно и осторожно, опасаясь, что их не так поймут или воспримут, и, утянув за собой, усадил итальянца на стул за столом. Жестом показав, чтобы он сидел и не рыпался, я принялся готовить чай. Я потерял голос, а не способность двигаться или что-то делать, в конце концов, и не маленький ребенок, чтобы со мной носились, как курица с яйцом. Мне, конечно, очень хотелось это сказать, но так чертовски лень было все это писать на бумаге, поэтому я очень понадеялся на то, что Мик поймет меня по выражению лица. Поставив перед нами чашки и вздохнув, я достал сигарету с намерением немного покурить и немного расслабиться, но мне сделать этого не дали.

Посверлив взглядом Микеланжело еще где-то с минуту, тяжело вздохнул. Курить хотелось дико, нервы сдавали, но здравого смысла в словах итальянца было больше, чем мне того хотелось бы. Поэтому, вручив ему пачку своих сигарет, не поленился и достал хлеб, отрезав себе пару кусочков, и банку ореховой пасты из холодильника. Раз нельзя курить, так хоть сладкого можно поесть. И вот пусть этот негодник и поэтому поводу что-нибудь ляпнет, быстро научится читать по губам.
Я очень восхищался им и любил этого человека, но до такой степени издеваться я не позволял даже своей матери, которая была порой чересчур заботливая. И если так будет продолжаться и дальше, то я просто сбегу от него...и моя выдержка будет тогда целее - вякнул внутренний голос. Но намазав себе бутерброд и откусив от него, я не пронаблюдал никакой отрицательной реакции у Микеля, следовательно, все с покойно и можно продолжать жевать. Это даже радовало.
Я никогда особо разговорчивым не был, хотя и был довольно общительным, жил один давно и молчать просто привык. Но сейчас этого крайне не хватало. Просто перекинуться парой фраз, попросить не волноваться, не важно, просто поговорить с ним. Мне даже стало плевать, что я мог сболтнуть лишнего, молчать было слишком сложно, особенно по той причине, что не можешь просто ничего сказать за неимением физической возможности.
Дожевав один бутерброд, я поплелся за блокнотом. Средство общение все же оставалось только одно - письменное.
"Я лягу на диване, так что пойду стелить. Как допьешь чай, можешь идти в душ, полотенца в шкафчике на верхней полке"

А то у меня другие могут быть! Я все же не совсем неряха, как можно подумать из такого образа жизни. Проворчав про себя и закинув свою подушку на диван, я поплелся предоставлять итальянцу заказанные чистые вещи. Белье и рубашка - это, правда, все, на что он мог рассчитывать. Штаны я даже не пытался ему предлагать, все равно по дороге их потеряет, размером мы все же немного отличались. Недовольно покрутив носом, я снова сунул ему блокнот с новой записью.
"Можешь не стесняться и брать все сам. Ответить где лежит, сам знаешь, не могу, а носить каждый раз не собираюсь"
Плюхнувшись на диван, я обнял подушку и включил телевизор, начиная переключать каналы в поисках чего-то интересного, когда под боком зазвонил телефон. На дисплее высветился номер бывшей подружки, на что я только бесшумно фыркнул - новости разлетались слишком быстро. И ее звонок только подтверждал ее интеллект, как я мог ответить не имея голоса? Недолго думая, я просто отключил мобильник и закинул его куда подальше. Если хотят узнать как я, то пусть звонят Микеланжело, я уже ничего просто не хочу. Уткнувшись в подушку, я понял чего мне сейчас хотелось бы больше всего: покапризничать. Как в детстве, когда что-то не выходило или не получалось, или я проваливался, просто закрывался у себя в комнате и делал все, что душе было угодно. Плакал, бил подушку, опустошал свои запасы сладостей...придавался, короче говоря, тому, что хотелось больше всего на тот момент. Но сейчас рядом был Микеле, поэтому надо держать себя в руках, и поэтому, закусив уголок подушки, принялся тупо пялиться в какой-то старый фильм.

На такое его замечание я попытался было возмутиться, но, естественно, я ни проронил ни звука, от чего горло сдавила еще и горечь, что я даже ответить на издевку ничего не могу. Было бы совершенно идеально, если бы итальянец перестал меня подкалывать, не говоря уже о том, что он шляется в таком виде, что становится только хуже. У меня не было такой привычки, как жалеть себя, опуская руки, все равно, после капризов, вставал и делал все заново и решал проблемы. Но вот появление этого урагана рядом, не иметь возможность ни ответить на издевки, ни даже ничего сделать, слишком уж давило на мое самолюбие.
А почему я вообще должен молчать? Вновь взяв блокнот в руки, начеркал пару строк, и, выдрав листок, скомкал его и по-детски запустил его в лоб несносного Мике, в надежде, что он развернет и прочитает:
"За издевательства ответишь! Ночью разрисую, будешь знать!"
Без слов, без сигарет так и хотелось высказать дурному провидению, что это просто не честно с его стороны так со мной поступать, я же ни в чем не провинился, в конце концов! Ладно, Флоран Мот берет себя в руки и ложится спать, так будет лучше для всех. Так что вырубив телевизор, я улегся на подушку, на удивление, быстро провалившись в легкую дремоту.

Слыша, как итальянец разворачивает листок, я с чистой совестью собирался тихо мирно заснуть, уже не обращая внимания ни на какие реплики, хотя и очень надеялся, что их больше и не последует. Но я ошибся, последовало извинение и прикосновение нежных губ. Оставалось только гадать: он правда намеренно коснулся моих губ этим почти невесомым поцелуем, или же по неосторожности просто не рассчитал? Я слушал шелест одеяла, как он укладывается и собирается спать, совершенно отбив сон у меня своими действиями.
"Черт побери"...
Обняв подушку, я закрыл свое лицо одной рукой, чувствуя, как краснею. А ведь из-за такой мелочи даже в детском саду не заливался краской! Но было немыслимо приятно, хотя в той же мере совершенно не хотелось верить. Совершенно не хотелось так же и признаваться себе, что было темно и он просто не видел куда целует.
"Я люблю тебя, Микеле"
Сейчас оставалось радоваться, что мой голос меня покинул, иначе я бы открыл этому несносному стихийному бедствию самую главную тайну, которую он не должен знать. И надо ли говорить, что в эту ночь я так и не уснул, только ворочался с боку на бок, ожидая рассвета, в надежде на то, что хотя бы этот день сложится удачно и к вечеру я засну крепко, без снов и без восприятия окружающего. И главное без способности думать вообще. Главное, чтобы врач сказал, что это скоро пройдет и меня можно оставить без присмотра.

Провалился в сон я только под утро, хотя, можно сказать, просто отключился, как и хотел - без снов и без раздражителей, которые могли бы появиться в этих снах. Но, увы, я потерял не слух, поэтому подскочил, услышав грохот. Сонный и растрепанный, я смотрел на Локонте, который грохнулся с моей кровати. Никогда не думал, что с нее можно упасть, ведь я покупал ее с тем расчетом, чтобы на ней можно было уместить свободно и вдвоем, возможно даже втроем. А он там спал один...Как?
Думаю, Микель в это утро узнал бы много новых слов из французского языка, которых до сих пор даже не слышал, если бы умел читать по губам. Хоть я и спал от силы пару часов по вине все того же итальянца, так еще и такое фееричное пробуждение, заставили меня по своему обыкновению поплестись в ванную, где я более-менее привел себя в порядок, за исключением синяков под глазами. Я не крашусь, как наш Моцарт, так что придется щеголять с ними. Выбравшись на кухню, где меня уже ждала чашка ароматного кофе, я вновь обратился к моему новому другу - блокноту - и начертав размашистым почерком вопрос "Что случилось ранее?", вручил его моему сожителю. Сам я принялся за кофе, в ожидании повествования такого специфического начала дня, внимательно смотря на Мика, отмечая, что надо будет потом купить еще одну рубашку для домашнего ношения, ибо эту уже не придется одевать снова, на боку зияла дыра, явно с хорошо выдранным куском материи. А не хило он полетал утром...

Я допил свою кружку кофе, только после чего натянул на себя джинсы, рубашку, захватил бумажник, потом обулся, но ждал Микеля, прежде, чем одеть куртку, иначе эффект парилки мне был бы обеспечен. Пока ждал красавца, начал разглядывать себя в зеркале. Мало того, что волосы уже отросли, но идти еще к парикмахеру не хотелось, чтобы снова обкорнали черт знает как, так и бороду не мешало бы подправить. А ведь когда-то, до начала выступления на сцене, я ее вообще не носил. Она, конечно очень мне шла, но так же напоминала, что то "детское" время игры по барам прошло.
К тому времени, как Мик собрался и, наконец, принялся натягивать свои сапоги, я вновь сунул ему под нос блокнот:
"1. С такими темпами мы опоздаем.
2. Как думаешь, может мне побриться? Раньше ведь и без бороды было неплохо..."
По своему обыкновению, я принимал любые решения, особенно, касательно внешности сам, за исключением назиданий Дова по поводу лишнего веса. Что меня сейчас толкнуло спросить совета у итальянца, я не знаю. Проведя столько времени вместе из-за рок-оперы, вероятно, поэтому сейчас мне было даже спокойно с ним. Да, стихийное бедствие, но, похоже, он был единственным ураганом, которому я доверился бы. Привычки - это страшная сила, подумалось мне, когда я натягивал куртку.

Я зло посмотрел на своего спутника, когда он запустил меня обувью, нет, я ожидал бурной реакции, с его темпераментом это обычное дело, но не до такой же степени. Но я смягчился, когда он извинился и признался, что тоже волнуется, по крайней мере это было слышать приятно, мне совершенно не хотелось сейчас оставаться одному. Возможно некоторая трусость, но присутствовала сейчас во мне, так что его шепот и теплое дыхание на моей коже немного утешали
Путь до больницы он молчал, а я не стал его дергать, мне хватало и просто его присутствия, хотя я и не очень понимал его причину. Пока проходил несколько назначенных анализов, Мик даже слишком покорно ждал меня возле каждого кабинета, ходил за мной хвостом, и в конечном счете даже напросился со мной на прием к лечащему врачу. От последнего, честно признаться, я не был в восторге.
- Могу Вас обрадовать, - просмотрев результаты моего небольшого обследования. - Со здоровьем все в полном порядке. Но есть и плохая новость. Голос пропал из-за сильного стресса, что не дает возможности сказать, когда он вернется.
За чем последовала тирада о том, что с нашей актерской жизнью такое вообще не удивительно и возможность повторения вполне вероятна, поэтому надо беречь свою нервную систему от перегрузок. Вот только в ближайшем времени у меня был только один сильный стресс - это признаться себе в том, что я влюбился в парня, не говоря уже о том, что им являлся наш Моцарт. Такого волнения я и правда никогда в жизни не испытывал, даже, когда я впервые выступал на сцене.
Мне выписали какое-то успокоительное, которое, собственно, я не горел желанием принимать, но покосившись на первопричину, понял, что вряд ли мне удастся закинуть таблетки куда-подальше. Заботливый Микель будет мотаться за мной пока я ни сдамся, я это осознавал прекрасно. И от этой мысли у меня вырвался непроизвольно тяжелый вздох.
"Домой?" вновь, протянув блокнот итальянцу, я наконец за все время посещения этого заведения поднял на него глаза.

Получив долгожданную пачку сигарет, я при первой же возможности, а именно выйдя вслед за итальянцем из здания, закурил. На его заявление, что он из-за меня собирался забить на всю нашу работу, на все наши труды я хотел уже было искренне возмутиться, как неожиданно на нас налетело несколько репортеров, которые, наконец, прознали про такую неприятность и решили это осветить в ближайших своих выпусках. Я опешил, старательно натягивая хоть какое-то подобие дружелюбия на лицо. К такому повороту сюжета я совершенно не был готов, мало того, что с Микеланжело мне приходилось общаться письменно, так как мне общаться с этими я себе даже не представлял. Положение спас итальянец своим взрывным характером, хотя я еще никогда не видел, чтобы он настолько опрометчиво общался с прессой, особенно на двух языках сразу, перемежая слова из обоих.
Когда мы наконец вырвались от вездесущих, я смеялся, слушая причитания Локонте на итальянском. Упав на стул, напротив моего спасителя, я понял, что эта ситуация как-то слишком странно подняла мне настроение. И, хотя я продолжал посмеиваться, достал блокнот.
"Какого черта ты забиваешь на работу? Врач сказал, что это просто из-за стресса. Значит ничего серьезного. Не смей из-за меня бросать все."
Факт оставался фактом, я совершенно не хотел становиться обузой и губить его карьеру. Ведь терпение Дова не бесконечно, и голос потерял не Мик, он здесь совершенно ни при чем...ну, если не брать во внимание того, с чего все началось. Поэтому я вознамерился серьезно отправить его работать, а не выполнять при мне функции няньки, так что, не дожидаясь ответа, я вручил ему второй листок:
"Раз так беспокоишься, жить будешь со мной. Но на работу пойдешь! Я даже включу мобильник и ты сможешь писать мне сообщения. Договорились?"
Хотя мне и жутко не хотелось включать несчастный гаджет, отправлять Микеля на труды и заработки было необходимо. Иначе я просто не выдержу созерцания его 24 часа в сутки с его любовью к таким трюкам, к примеру, который он выкинул этой ночью, хотя я и не отрицаю, что он мог просто не рассчитать.

Мне, наконец, принесли, заказанное мной, а именно указанное в меня для милой официантки, парфе, которым чуть ни подавился от восклицания Мика на счет вечеринки. Мне сейчас на них только и ходить. Даже с целью развеяться, мучиться с записями в блокноте желания не было, поэтому я утешился, когда он сказал, что мое присутствие не обязательно. Но чуть ни поперхнулся десертом во второй раз, когда этот ангел поднял на меня несчастные глаза. И что мне прикажете делать? Отказать ему всегда было выше моих сил, если это уж совсем не шло вразрез с моими жизненными принципами, и то он все равно делал по-своему. Но сейчас...
"Я не хочу... Мне не нравится быть обузой"
Вот только сочувствия окружающих мне не хватало, которые только и будут делать, что пить смеяться и жалеть меня. Надеюсь, Микеле сможет понять, что такого вечера я себе точно не хочу, настроение будет испорчено конкретно и надолго. К тому же меня как-то настораживало то, что Локонте так упорно набивается мне в няньки, заставляя периодически подозрительно на него коситься. Но я решил вернуться к нашему разговору, к тому же звонок Дова этому только способствовал.
"Ты говорил, что я прав по поводу работы. И было какое-то "но". Что ты хотел сказать?"
Положив перед итальянцем очередной листок бумаги, я снова закурил. Десерт кончился как-то слишком быстро, хотя я не торопился заказывать второй; отметил, что надо бы купить еще один блокнот, или приобрести коммуникатор, чтобы было проще общаться, ведь я видел, что Мик не всегда понимает мой почерк.

Не хотел оставлять одного?.. Это заявление заставило смутиться, поэтому благо, что он решил отойти, у меня появился шанс привести себя в порядок, до того, как это Чудо природы заметило бы что-то. Пока его не было я попросил счет, благо официанточка поняла мои жесты правильно, так что, оплатив его, я только стал дожидаться итальянца, который не заставил себя долго ждать.
На его заявление о косметике, я только рассмеялся и растрепал его и без того взъерошенные волосы. Я знал, что за это меня попытаются как минимум убить, поэтому сразу же приготовился к обороне, но просьба эта оставила какой-то приятный осадок, заставляющий надеяться, что такое его повышенное внимание к моей персоне будет продолжаться чуть дольше, чем я рассчитывал. После того, как я отбился от его нападок по поводу моих действий, я вновь взялся за блокнот.
"Если решил напиться, то могу дать запасные ключи. Но я правда в порядке и за меня уже можно не беспокоиться."...
Что я сейчас хотел больше: сплавить Локонте в его квартиру и работу или же найти любой предлог, чтобы он остался хотя бы еще на одну ночь у меня? Я даже не был против провести эту ночь снова без сна, после какой-нибудь еще его выходки. В последнее время я перестал себя понимать, застряв на распутье, а если и выбирал какой-то из путей, то там меня ждал еще один перекресток. И сейчас, наблюдая, как рядом со мной идет совершенно непосредственный Микелянжело, я понял, что с такими темпами мой голос вернется ко мне еще не скоро.