К тому времени, как в дверь моего кабинета постучал мой слуга, я уже был готов разорвать все бумаги и кинуть их в огонь, который уже почти потух, хотя угли все еще тлели и грели помещение. Внимательно выслушав мужчину и приняв у него конверт, я отпустил его, стараясь прочитать на бумаге отправителя. Но так как мне это не удалось, я, не долго думая, вскрыл печать с неизвестным символом, начал читать содержание. Мои мысли были далеко, поэтому обращение в самом начале письма меня не смутило, но продолжая вчитываться в содержание, я медленно начал осознавать суть изложенного, от чего по моему позвоночнику пробежал неприятный холодок.
"Дорогой  Лео.
Признаться, я и не знаю, как следует мне, замужней женщине и верной жене обращаться к тебе. Но позволю себе лишь раз, на недолговечной, как наша жизнь, бумаге этого письма, взять подобный тон и надеюсь, ты простишь меня за это.
Весьма вероятно, ты не помнишь меня, ведь так? Разве увидев инициалы на конверте, вспомнишь ты о той девочке, с которой встретился двадцать с лишним лет назад? Конечно, и я бы не помнила тебя, дорогой Леопольд, не свяжи нас Судьба или Божье провидение в тот горький, иль счастливый час. Бар-ресторан не в  самой лучшей гостинице на пути в Париж… Ты был пьян, и мне казалось, это случилось с тобою впервые в жизни. Нотные листы, скатертью покрывавшие стол, за которым ты сидел, были исчерканы твоею же рукой, поверх них – пепел, и почти сгоревшая свеча. Не помню, что толкнуло меня подойти к тебе, быть может, я на краткий миг увидела человека, способного посочувствовать моему горю… Как бы то ни было, вспомни, Лео, какую долгую, наполненную винным ароматом  ночь провели мы в твоих апартаментах, как наутро тепло расстались, смущенные, думая, что никогда более не услышим друг о друге. Я поехала дальше, сбегая  прочь от Парижа, где мне грозило уже обговоренное замужество с ужасным человеком, а ты – в противоположную от меня сторону.
Наверное, теперь ты припоминаешь?
Поверь, в мыслях моих нет зла тебе или твоей семье, и я до конца не уверена, отправлю ли это письмо, или оно погибнет в огне камина, как и предыдущее – написанное двадцать лет назад, спустя 9 месяцев после нашего мимолетного знакомства.
Да, Леопольд, в ту ночь я зачала ребенка.  Соэлаль родился на этот Божий свет 19 мая 1754 года в замке Морэ, и я уже была замужем за главой этого рода. Ах, мой Соль, мой любимый, мой единственный ребенок! Сейчас ему уже 20, и иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь вспомнить твое лицо – чтобы узнать, похож ли он на тебя чем-то?
Нет, Лео, он не знает о тебе. Ни я, ни Фабрис - мой возлюбленный муж - не говорили ему. И я до сих пор не знаю, зачем пишу эти строчки. Мне кажется, болезнь, что сковала меня на днях, уже не отпустит, и я боюсь, что, если решусь раскрыть тебе правду, будет уже поздно. Прошу тебя, Леопольд, если когда-нибудь… неважно, когда и в каких обстоятельствах… ты повстречаешься с  Соэлалем Фабрисом  Этьеном  Морэ – твоим сыном – не отталкивай его!  Я не имею намерения  ломать твою чудесную семью (да-да, и мы с Фабрисом, и Соль восхищаемся вами и, в особенности,  Вольфгангом!), но мой сын еще молод и имеет обыкновение попадать в некоторые не лицеприятные ситуации, и я прошу лишь о небольшом участии с твоей стороны, если это будет возможно. (О! Знал бы ты, с каким трудом удалось моему мужу уладить конфликт между ним и испанским послом, которого Соэлаль окунул головой в бочку с вином! До сих пор не признается, за что…)
Вот и всё, что я хотела сказать тебя, дорогой Лео. Не знаю, свидимся ли когда-нибудь мы, или встретишь ли ты моего сына, но, наверное, будет правильнее тебе знать обо всем.

С наилучшими изъявлениями чувств, твой верный друг
Мария Констанца,
Графиня Морэ.
22 сентября 1774г."
Прочитав, я отложил письмо, и, все еще пребывая в некотором ошарашенном состоянии, пытался для начала осознать произошедшее. Мои личные проблемы вылетели у меня из головы сразу же, как только почуяли то, что я случайным образом втянут в жуткий скандал четы Моцартов, если все это получит огласку. К тому же меня лично глава семейства не шибко жалует, ибо я хорошая палка в колесе у его сына на перспективе должности придворного композитора и далее. Так что придется иметь дело только с Вольфгангом, что так же очень не понравится его отцу, если он узнает, а он по любому узнает, ибо письмо передать как-то надо. Я мысленно одернул себя, хватит размышлять, только самому морально хуже и хуже становится. Мне необходимо было с кем-то посоветоваться, но никто не должен об этом узнать, следовательно это должен быть кто-то из семьи. Мой единственный шанс был Вольфганг, но надо придумать как сообщить это ему как можно мягче, чтобы он по своему характеру не наделал много шума, который сейчас совершенно не нужен. Спрятав письмо обратно в конверт, я сунул его в карман камзола и вылетел из своего кабинета. Распорядившись, чтобы немедленно подали карету, я, на ходу одев пальто, выбежал на улицу. Осталось разыскать юного маэстро, а по дороге придумать подходящий монолог, чтобы это послание не стало всеобщим достоянием. Но, когда моя карета уже выехала за пределы моего двора, у меня появился вопрос: а не было ли проще просто спрятать письмо и оставить все в тайне? Зачем я вообще сорвался куда-то? Что мною движет, я так и не понял, но знал твердо, что конверт надо доставить адресату.

Отредактировано Antonio Salieri (17-12-2011 22:04:35)